КОМПИЛЯЦИИ
 


 

 
 

 

К О М П И Л Я Ц И И



ЛЕГЕНДА О ВЕЛИКОМ ИНКВИЗИТОРЕ
(компиляция из Ф. Достоевского)

1
На знойные улицы Севильи опускается тихий вечер.
Толпы народа расходятся туда и сюда; и вдруг
появляется Он — тихо и незаметно, в том самом
образе человеческом, в котором 33 года
между людей ходил пятнадцать веков назад.

По виду, по внешности
Он ничем не отличается от остальных,
но, странное дело, Его все узнают. И народ
непобедимой силой стремится к Нему, Его окружает,
следует за Ним, нарастает кругом Него. Молча
проходит Он среди людей с тихой улыбкой бесконечного
страдания. В сердце Его горит солнце любви. Лучи
Света, Просвещения и Силы текут из Его очей
и, изливаясь на людей, сотрясают их сердца
ответной любовью.
Он простирает руки к ним, благословляет их.
И от прикосновенья
даже к одеждам Его, исходит целящая сила,
утешение и покой. Бога славят они.

В это же самое время мимо собора проходит
девяностолетний старик с исхудалым лицом, в грубой
волосяной рясе, кардинал римской церкви, и вместе
Великий Инквизитор страны.
Он останавливается, издали наблюдает всё происходящее
и взгляд его омрачается. Крики народа доносятся до него:
он слышит рыдания стариков и «осанна» их детских уст.
Оборачиваясь, он подзывает жестом священную стражу,
указывает ей на Виновника смятения и торжества. И народ,
уже приученный, покорный и трепетный, раздвигается;
воины подходят к Нему, берут Его, и уводят.

Толпа склоняется до земли перед сумрачным стариком,
он благословляет народ и молча проходит далее.
Пленника приводят в тёмное подземелье Святого Судилища
и там запирают. Тихая и бездыханная наступает южная ночь.
Воздух ещё горяч и сильнее, чем страх, роняет
аромат цветущего лавра и лимона. Но вот, среди тишины,
заскрипели ржавые петли тюремной двери и в чёрное
мрачное подземелье входит старик Инквизитор. Тотчас
дверь за собой запирает и остаётся наедине со своим
Пленником. Долго всматривается в Его лицо,
ставит тусклый светильник на стол,
подходит ближе и шепчет:

2
—Это Ты? Ты? — но не получая ответа,
быстро прибавляет: —Не отвечай. Молчи.
Да и что бы Ты мог сказать? Я знаю,
я слишком знаю, что скажешь Ты.
Да ты не имеешь теперь и права
ничего более прибавить к тому,
что уже сказано Тобою прежде.
Зачем Ты пришёл нам мешать? Зачем?
Ибо пришёл Ты мешать нам, и сам это знаешь.
Но знаешь ли Ты, что завтра будет с Тобой?
Я не знаю, и знать не хочу, кто — Ты:
Ты ли это, или только подобье Его,
но завтра же я осужу Тебя и сожгу
Тебя на костре, как злейшего из еретиков.
И тот самый народ, который сегодня ноги
Твои целовал, завтра бросится подгребать
угли к костру Твоему. Знаешь Ты это?..
Да, Ты, может быть, это знаешь.

Пятнадцать веков назад Ты людям
часто говорил: «Хочу свободными
сделать вас». Теперь Ты увидел
этих свободных людей. Это дело
дорого стоило нам, но теперь
мы покончили с ним — во имя Твоё.
Пятнадцать веков мы мучились с этой
свободой, но теперь это кончено,
и кончено крепко. Но только теперь,
когда мы, наконец, побороли свободу,
в первый раз нам стало возможным
-о только!- помыслить о счастии людей.

Ты на землю принёс истину. Но земная
жизнь человека устроена по закону
страдания: вечного убегания от него
или, когда это невозможно, вечного
следования по пути страдания наименьшего.
Между истиной, которая безотносительна
и присуща только абсолютному Богу,
и этим законом страдания, которому
человек в относительности природы своей
подчинён,— непереступаемая лежит бездна.
Тебя предупреждали, Ты не имел
недостатка в этом, но Ты не послушал
и отверг единственный путь, которым
можно было устроить людей счастливыми.

3
Страшный и умный Дух,
Дух самоуничтожения и небытия,
великий Дух говорил с Тобою в пустыне,
и нам передано в книгах, что он
будто бы искушал Тебя... Так ли это?
И можно ли было сказать хоть что-нибудь
истиннее того, что он возвестил Тебе
в трёх вопросах и что Ты отверг,
и что в книгах названо искушениями?

А между тем, если бы на земле когда-нибудь
и было совершено настоящее, громовое чудо,—
то это именно в этот день,
в день этих трёх искушений. Именно
в появлении этих трёх вопросов
и заключалось чудо. И если б возможно было
помыслить для пробы только и для примера,
что эти вопросы Страшного Духа
бесследно утрачены и что их надо
восстановить и для этого собрать всех вместе
земных мудрецов и задать им задачу:
придумайте три вопроса, которые бы выражали
всю будущую историю мира
и человечества,— то думаешь ли Ты, что могла бы
вся премудрость земли придумать
хоть что-нибудь по силе и глубине подобное
тем трём вопросам, какие были
Тебе предложены — тогда, в пустыне,
могучим и умным, но чуждым Духом?

Уже по одним этим трём вопросам,
лишь по чуду их появления можно
понимать, что не с человеческим имеешь дело
умом текущим, но с умом вековечным
и абсолютным. Ибо в вопросах этих
как бы совокуплена в одно целое и предсказана
вся дальнейшая история человеческая
и три образа явлены, в которых сойдутся
все неразрешимые исторические противоречия
человеческой природы на всей земле.

Тогда это не могло быть ещё так видно,
ибо будущее было неведомо; но теперь,
когда пролетели века, мы видим,
что всё до того в этих трёх вопросах
угадано и предсказано, и до того оправдалось,
что прибавить к ним или от них убавить
ничего нельзя более. Реши же сам,
кто был прав, Ты или Тот,
который тогда вопрошал Тебя?

4
Вспомни первый вопрос. Не буквально,
но смысл его вот: «Ты хочешь
в мир идти и идёшь с пустыми
руками, с каким-то обетом свободы,
которого они в своей простоте
и в своём прирождённом бесчинстве не могут
даже осмыслить, боятся его и страшатся,
ибо не было для человека и общества человеческого
никогда и ничего свободы невыносимее.

А видишь ли камни сии в пустыне?
Обрати их в хлебы и за Тобой, как стадо,
побежит человечество, благодарное и послушное,
хотя и вечно трепещущее, что Ты отымешь
руку свою и прекратятся им хлебы Твои».
Но Ты не захотел лишить человека
свободы и отверг предложение: ибо
какая же свобода, рассудил Ты,
если хлебами куплено послушание.
Ты возразил, что не хлебом единым
жив человек. Но знаешь ли, что
во имя этого самого хлеба земного
и восстанет на Тебя Дух Земли,
и сразится с Тобою, и победит Тебя,
и за ним все пойдут, восклицая:
«Кто подобен Зверю сему,—
он дал нам огонь с небеси!»

5
Знаешь ли Ты, что пройдут века
и устами своей премудрости и науки
человечество провозгласит, что преступления нет,
а, стало быть, нет и никакого греха,
а есть только голодные и страждущие.

«Накорми, тогда и спрашивай с них
добродетели!» — вот что они напишут на знамени,
которое воздвигнут против Тебя
и которым разрушат храм Твой.

На месте храма Твоего воздвигнется
новая страшная Вавилонская башня;
и хотя и эта не достроится, как и прежняя,
Ты мог бы избежать этой новой башни
и на тысячу лет сократить страдания людей,—
ибо ведь к нам же придут они,
тысячу лет промучившись со своей башней!
Они отыщут нас тогда под землёй
в катакомбах, скрывающихся — ибо мы
будем вновь мучимы и гонимы,—
найдут нас и возопиют к нам:
«Накормите нас, ибо те,
которые обещали нам огонь с небеси,
его не дали!»
И тогда мы достроим их башню,
ибо достроит тот, кто накормит,
а накормим лишь мы, во имя Твоё,—
и солжём, что во имя Твоё.

О, без нас они никогда, никогда
не накормят себя! Никакая наука
не даст им хлеба, пока они
будут оставаться на земле свободными.
Но кончится тем, что они принесут
свободу свою к ногам нашим и скажут нам:
«Лучше поработите нас, но накормите нас».
Они поймут, наконец, сами,
что человеческая свобода и хлеб земной
вдоволь для всех — вместе немыслимы:
ибо никогда не сумеют они
разделить им данное между собой!

Ты им хлеб обещал небесный,
но может ли он сравниться с земным
в глазах слабого, вечно порочного
и вечно неблагодарного людского племени?
И если во имя хлеба небесного
пойдут за Тобою тысячи и десятки тысяч,
то что станется с миллионами, десятками,
сотнями миллионов других людей,
которые пренебречь будут не в силах
хлебом земным ради хлеба небесного?

Или дороги Тебе лишь десятки тысяч
великих и сильных,— остальные же миллионы
слабых, многочисленных как песок морской,
но любящих Тебя, послужить должны лишь
матерьялом для великих и сильных? Да?

Нет, а нам и слабые дороги.
Они порочны, ничтожны и бунтовщики,
но под конец они-то и станут послушными.
Они будут дивиться на нас и будут
считать нас богами за то, что мы
согласились выносить их свободу
и над ними господствовать, став во главе их,—
так ужасно станет им под конец
быть свободными! Но мы им скажем,
что послушны Тебе и господствуем во имя Твоё.
Мы их обманем опять, ибо
Тебя уже мы не пустим к себе.
В обмане этом и будет наше
страдание: ибо мы должны будем лгать.

6
В вопросе о хлебе -Ты знал- заключалась
великая тайна мира сего.
Приняв хлебы, Ты бы ответил
на всеобщую вековую человеческую тоску:
«пред кем преклониться». Для человека
заботы нет беспрерывнее и мучительнее,
как, оставшись свободным, сыскать поскорее
то, пред чем преклониться ему.

Ты знал, Ты не мог не знать эту тайну,
основную тайну природы людской;
но Ты отверг единственное абсолютное знамя,
которое Дух предлагал Тебе,
чтобы заставить всех преклониться
пред Тобою бесспорно,— знамя хлеба
земного, и отверг во имя свободы
и хлеба небесного. Взгляни же, что сделал
Ты далее,— и всё опять во имя свободы!

Говорю Тебе, нет у человека заботы
мучительнее, как найти того, кому бы
передать поскорее тот дар свободы,
с которым это несчастное существо рождается.
Но овладевает свободой людей лишь тот, кто
успокоит их совесть. Тебе давалось
с хлебом единственное бесспорное знамя:
дашь хлеб — и человек поклонится,
ибо ничего нет бесспорнее хлеба;
но если кто-нибудь в то же время
овладеет совестью его помимо Тебя,—
о, тогда он даже хлеб Твой бросит
и пойдёт за тем, кто совесть его обольстит.

В этом Ты был прав. Ибо тайна
бытия человеческого заключена не в том,
чтобы только жить, а в том, для чего жить.
Без твёрдого представления себе, для чего
жить ему, человек жить не согласится
и скорее истребит себя, чем останется на земле,—
хотя бы всё кругом его были хлебы.
Это так. Но что же в итоге вышло?

Вместо того, чтобы овладеть навеки
свободой людей, Ты её ещё больше
им увеличил! Или забыл Ты,
что спокойствие и даже смерть — по сути
человеку важнее свободного выбора
в неизбежном познавании добра и зла?
Нет ничего обольстительнее для человека,
как свобода совести его, но нет
ничего и мучительнее в его природе.

И вот вместо твёрдых основ для успокоения
совести человеческой раз навсегда —
Ты взял всё, что есть в ней необычайного,
гадательного и неопределённого, взял всё,
что было не по силам людям, а потому
поступил как бы и не любя их вовсе,—
и это кто же? Да Тот, который
пришёл отдать за них жизнь Свою!
Вместо того, чтобы овладеть свободой
человеческой, Ты умножил её
и её мучениями обременил сразу же
душевное царство человека навеки.
Ты свободной любви возжелал человека,
чтобы он свободно пошёл за Тобой,
польщённый Тобой и пленённый Тобою,
с гордо поднятой -к Тебе!- головой.

Вместо твёрдого и древнего, как мир, закона,
свободным сердцем должен был человек
решать теперь сам, что добро и что зло, в руководстве
имея лишь образ Твой перед собой.
Но неужели Ты не подумал всё же,
что он оспорит и отвергнет же, наконец,
даже и Твой образ и правду Божью,
если его угнетут таким страшным
бременем, как свобода выбора? Что ж,
они воскликнут, что не в Тебе правда,—
ибо нельзя, невозможно было оставить
их в смятении и мучении более,
чем сделал Ты, оставив им столько
забот и неразрешимых, неразрешённых задач.

Таким образом, крест свой вонзив отвесно
в сердце им, сам Ты и положил основание
к разрушению Своего же Царства Небесного,
и не вини в этом никого более.

7
Между тем то ли предлагалось Тебе?
Есть три силы,
единственные три силы на земле,
могущие победить и пленить навеки
совесть этих слабосильных бунтовщиков
для их же счастья: тайна, авторитет и чудо.
Ты отверг и то, и другое, и третье,
и сам подал пример тому.
Когда премудрый и страшный Дух
поставил Тебя на вершине Храма
и сказал Тебе: «Если хочешь узнать,
Сын ли Ты Божий,
то верзись вниз, ибо сказано про того,
что ангелы возьмут и понесут Его,
и не упадёт, и не преткнётся, и узнаешь тогда,
Сын ли Ты Божий, и докажешь тогда,
какова вера Твоя в Отца Твоего»,
но Ты, выслушав, отверг предложение,
и не бросился вниз. О, конечно, Ты
поступил тут гордо, как Бог, но люди-то,
они-то боги ли?

О, Ты понял тогда, что, сделав
лишь шаг, движение броситься вниз,
Ты тотчас бы и искусил Господа
и веру в Него потерял бы всю,
и разбился бы Ты о землю, которую
спасать пришёл и возрадовался бы тогда
умный Дух, искушавший Тебя. Но много ли,
повторяю, много ли есть таких, как Ты?

И неужели Ты мог и впрямь хоть минуту
допустить, что под силу будет и людям
подобное искушение? Так ли создана
человеческая природа, чтобы отвергнуть чудо?–
и в такие страшные моменты жизни,
моменты основных и мучительных, самых страшных
душевных вопросов своих оставаться
лишь со свободным решением сердца?

О, Ты знал, что подвиг Твой сохранится
в книгах, преданиях, и глубины времён
достигнет, пределов земли последних,
и понадеялся, что, Тебе следуя, человек
с Богом останется, не нуждаясь в чуде.

Но Ты не знал, что чуть только он
отвергнет чудо, тотчас отвергнет и Бога,
ибо не столько Бога, сколько чудес
ищет он. И так как без чуда не в силах
человек оставаться, то он себе насоздаст
новых чудес, уже собственных, и поклонится
теперь бабьему колдовству и чуду
знахарскому, хотя бы и сто раз был он
бунтовщиком, безбожником и еретиком.

Ты не сошёл с креста, когда из толпы кричали:
«Сойди — и уверуем, что это Ты».
Ты не сошёл: потому что опять-таки
не захотел человека поработить чудом
и жаждал веры свободной, а не чудесной,
жаждал свободной любви, а не рабских
восторгов невольника пред могуществом,
его бы раз навсегда ужаснувшим.

Но и тут Ты слишком высоко о людях
судил, ибо, конечно, они невольники,
хотя созданы по природе бунтовщиками.
Озрись и суди: вот века прошли,
посмотри, кого до Себя вознёс Ты?

Клянусь, человек слабее и ниже
создан, чем Ты думал о нём!
Столь уважая его, поступил Ты опасно
как бы перестав ему сострадать,
но слишком много от него потребовал,
и это кто же? А Тот, который
возлюбил его более Себя Самого!

Уважая его может быть менее,
менее бы от него и потребовал,
а это было бы к любви ближе,
ибо легче была бы и ноша его.
Человек слаб и подл. Что в том,
что он теперь повсеместно бунтует
против нашей власти и горд тем!
Это гордость ребёнка и школьника.
Но придёт конец и такому восторгу —
он будет дорого стоить им.

Они ниспровергнут храмы. И землю
кровью зальют. Но догадаются, наконец,
глупые дети, что хотя они и бунтуют,
они бунтовщики слабосильные, своего
бунта не выдерживающие. И тогда, обливаясь
слезами глупыми, они сознаются, наконец,
что создавший их бунтовщиками, без сомнения,
хотел посмеяться над ними. Скажут
они это в отчаянии. И сказанное будет
богохульством, от которого станут они
ещё несчастнее, ибо природа
человеческая богохульства не терпит
и сама же всегда и отомстит за него.

8
Непостоянство, смятение и несчастье — вот
удел теперешний человека после того,
как Ты претерпел столь за их свободу!
Великий пророк Твой в видении, в иносказании
говорит, что видел воскресших всех
и было их из колена каждого
по двенадцать тысяч. Но если и было их
столько, то были и они, как боги.
Они вытерпели крест Твой, вытерпели
десятки лет голодной пустыни,
питаясь акридами и кореньями,— и уж конечно,
Ты можешь с гордостью указать на них —
детей свободы, свободной любви, свободной
и великолепной жертвы их во имя Твоё.

Но вспомни, что было их всего только
несколько тысяч, да и то почти что богов.
А остальные? Виноваты ли остальные, слабые
люди, что не могли вытерпеть того, что могучие?
Чем виновата душа слабая,
не в силах вместить столь страшных даров?

Да неужели же и впрямь приходил Ты
лишь к избранным и для избранных? Но если так,
то тут — тайна, и не понять её.
Если же — тайна, то и мы вправе были
проповедовать тайну и учить их, что
не свободное решение сердец их важно
и не любовь, а — тайна, которой повиноваться
они должны слепо, даже мимо совести их.

9
Так мы и сделали. Мы исправили подвиг Твой,
и основали его на тайне, чуде и авторитете.
И люди обрадовались, что их вновь повели,
как стадо, и что с сердец их снят, наконец,
столь страшный дар, принесший им столько муки.
Правы мы были, уча и делая так, скажи?

Неужели не любим мы человечества, столь смиренно
бессилие его сознав, облегчив с любовью
его тяжкую ношу и разрешив его
слабосильной природе хотя бы и грех,
но с нашего позволения? К чему же
пришёл Ты теперь нам мешать? И что Ты
глядишь на меня проникновенно и молча
своими глазами кроткими? Рассердись,
я не хочу любви Твоей, потому что
сам Тебя не люблю. И что мне
скрывать от Тебя? Или я не знаю
с Кем говорю? Ведь то, что Тебе
имею сказать, всё уже известно
Тебе наперёд, я читаю это
в Твоих глазах. И я ли скрою
от Тебя нашу тайну? Но, может быть,
Ты хочешь услышать её именно
из моих уст? Слушай тогда:

Мы не с Тобой, а с Ним,—
вот наша тайна!.. И взяли мы
то от Него, что Ты с негодованьем отверг:
тот дар последний, который Тебе
Он предлагал, показав все царства земные:
Рим и меч Кесаря взяли мы от Него.
Наше дело ещё не окончено. Ещё долго
ждать, и много ещё выстрадает земля,
но кесарями мы будем, а тогда уже
помыслим и о всемирном счастье людей.
А между тем, Ты мог бы ещё и тогда
взять меч Кесаря — символ власти.
Зачем отверг Ты этот последний дар?

Приняв этот третий совет могучего Духа,
Ты сразу восполнил бы бесспорно всё,
что только человек на земле и ищет:
пред кем преклониться, кому вручить
совесть и каким образом, наконец,
соединиться всем,— ибо потребность
всемирного соединения — есть третье
и последнее мучение человека.

Приняв мир и порфиру Кесаря,
Ты основал бы всемирное царство и дал
всемирный покой. Ибо кому же владеть людьми,
как не тем, кто владеет их совестью и их хлебами.
Мы и взяли меч Кесаря, а, взяв его,
отвергли Тебя и, конечно, пошли за ним.

10
Пройдут ещё долгие века бесчинства
свободного их ума, их наук, и их
антропофагии,— потому что, начав возводить
свою новую Вавилонскую башню без нас,
антропофагией они, конечно, и кончат.

Но тогда-то и приползёт к нам Зверь,
и будет лизать наши ноги, и их обрызжет
слезами кровавыми из глаз своих.
Но мы сядем на Зверя и воздвигнем чашу
и будет на ней написано: Тайна.
Но тогда лишь, и только тогда настанет
для людей царство покоя и счастья.

Ты гордишься избранниками своими,
а мы успокоим всех. Да и так ли ещё:
сколь многие из этих избранников, из могучих,
которые могли бы стать таковыми,
устали, наконец, ожидая Тебя,
и понесли, и ещё понесут на иную ниву
силы духа своего и жар сердца своего,—
и кончат тем, что на Тебя же и воздвигнут
свободное непосильное знамя своё.
Но Ты сам воздвиг это знамя.

У нас же все будут счастливы и не будут более
ни бунтовать, ни истреблять друг друга,
как повсеместно в Твоей свободе.
О, мы убедим их, что только тогда они
станут свободными, когда откажутся
от свободы своей для нас и нам покорятся.
И что же, правы мы будем или солжём?
Они убедятся сами, что правы,
ибо вспомнят, до каких ужасов рабства
и смятения довела их свобода Твоя.

Свобода, свободный ум и наука
заведут их в такие дебри и поставят
перед такими чудами и неразрешёнными тайнами,
что одни из них, непокорные и свирепые,
самих себя истребят, другие,
непокорные, но малосильные и несчастные,
истребят друг друга, а третьи, оставшиеся,
слабосильные и несчастные, приползут
к ногам нашим и возопиют к нам:
«Да, вы были правы, вы одни
владели тайной Его, и мы
возвращаемся к вам: спасите нас
от себя самих».

Получая от нас хлебы, конечно,
они ясно будут видеть, что мы
их же хлебы, их же руками добытые,
берём у них, чтобы им же раздать
без всякого чуда; увидят, что не обратили
мы камней в хлебы, но воистину более, чем самому
хлебу, рады они будут тому,
что получают его из рук наших!
Ибо слишком будут помнить, что прежде, без нас,
самые хлебы, добытые ими,
обращались в руках их в камни,
а когда они воротились к нам,
то самые камни обратились в руках их в хлебы.

Слишком, слишком они оценят,
что значит раз навсегда подчиниться!
И пока люди не поймут этого,
они будут несчастны. Но кто более
всего способствовал этому непониманию,
скажи? Кто раздробил и рассыпал стадо
по путям неведомым? Но стадо вновь
соберётся вместе и вновь покорится,
и теперь уже раз навсегда.
Тогда мы дадим им тихое, смиренное счастье,
счастье слабосильных существ, какими они созданы.
О, мы убедим их, наконец, не гордиться;
докажем им, что они слабосильны, что они
только жалкие дети, но что детское счастье
слаще всякого. Они станут робки и станут
прижиматься к нам в страхе, как птенцы к наседке.

Они будут дивиться и ужасаться на нас
и гордиться тем, что мы так могучи и так умны,
что смогли усмирить такое буйное
тысячемиллионное стадо.
Они будут расслабленно трепетать гнева нашего,
умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы,
как у детей и женщин, но столь же легко будут
переходить они по нашему мановению
к веселью и смеху, к светлой радости
и счастливой песенке детской.

Да, мы заставим работать их,
но в свободные от труда часы
мы устроим их жизнь, как игру детскую,
с детскими песнями, с невинными плясками.

О, мы разрешим им и грех,
они ведь слабы и бессильны.
Они будут любить нас за то,
что мы им позволим грешить.
Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен,
если сделан будет с нашего позволения;
позволяем же им грешить потому,
что их любим, наказание же за эти грехи,
так и быть, возьмём на себя.

И возьмём на себя! А нас обожать они будут,
как благодетелей, понесших безропотно на себе
их грехи перед Богом.
И не будет у них никаких от нас тайн.
Мы позволять или запрещать им будем
жить с их жёнами и любовницами,
иметь или не иметь детей,
всё судя по их послушанию,— и они будут
нам покоряться с весельем и радостью.

Самые мучительные тайны их совести —
всё, всё понесут они нам, и мы всё разрешим,
и они поверят решению нашему с радостью,
потому что оно избавит их от великой заботы
и страшных теперешних мук решения
личного и свободного.
И все будут счастливы, все миллионы существ,
кроме сотни тысяч управляющих ими.
Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну,
только мы и будем несчастны.

Будут тысячи миллионов счастливых младенцев
и сто тысяч страдальцев, принявших на себя
проклятие нерукотворное познавания добра и зла.
Тихо умрут они, тихо -во имя Твоё- угаснут,—
и за гробом обрящут лишь смерть.
Но мы сохраним секрет и для их же счастья
будем манить их наградой небесной и вечной.
Ибо если б и было что на том свете,
то уж, конечно, не для таких, как они.

11
Говорят и пророчествуют, что Ты придёшь
и вновь победишь, придёшь со своими избранниками,
со своими гордыми и могучими: но мы им скажем,
что они спасли лишь себя,
а мы спасли всех.
Говорят, что опозорена будет Блудница,
на Звере сидящая и держащая в руках своих Тайну,
что взбунтуются вновь малосильные,
что порфиру её разорвут и обнажат её «гадкое» тело.

Но тогда я встану и укажу Тебе
на тысячи миллионов счастливых младенцев,
не знавших греха. И мы,
взявшие грехи их для счастья их на себя,
станем мы пред Тобою и скажем:
нас суди, если можешь и смеешь.
Знай же, что я не боюсь Тебя.
Знай, что и я был в пустыне,
что и я питался акридами и кореньями,
что и я благословлял свободу,
которою Ты благословил людей.
И я готовился стать в число
Твоих избранников, в число могучих и сильных,
с жаждой «восполнить число».
Но я очнулся и не захотел служить безумию.
Я воротился и примкнул к сонму тех,
которые исправили подвиг Твой.
Я ушёл от гордых и воротился к смиренным
для счастья этих смиренных.

То, что я говорю Тебе, сбудется,
и царство наше созиждется.
Повторяю Тебе, завтра же
Ты увидишь это послушное стадо,
которое по первому мановению моему
бросится подгребать горячие угли
к костру Твоему, на котором сожгу Тебя
за то, что пришёл нам мешать.
Ибо если и был, кто более всех
заслужил наш костёр, то это — Ты.

12
Среди глубокого безмолвия тесной тюрьмы
Инквизитор глядит на своего Узника
и ждёт Его ответа.

Тягостно молчание и тягостен
проникновенный и тихий взгляд,
которым Он продолжает ещё смотреть на старика,
как и во всё время его речи.
Пусть бы что-нибудь горькое и страшное сказал Он,
но только не оставлял бы его без ответа.

Вдруг Узник приближается к нему
и молча целует его в старческие уста.
Вот и весь ответ.

Инквизитор вздрогнул,
что-то зашевелилось в его губах.
Он подходит к двери, отворяет её и говорит:
«Ступай и не приходи более...
не приходи вовсе... никогда, никогда!»

Узник выходит из подземелья.

Так же бездыханна Севильская ночь.
С тёмных небес яркие звёзды льют тихий свет
на безмятежную землю. Спит город.
И только старик стоит и смотрит...
у отворённой двери, с тяжёлым ключом в руке.
На сердце его горит поцелуй, но...
он остаётся в прежней идее
и... Царство его созиждется.
Декабрь, 1999 г.



МИФ О СИЗИФЕ
(компиляция из А. Камю)

1
Боги приговорили Сизифа огромный камень
поднимать на вершину горы, откуда
камень неизменно скатывался вниз. Боги
полагали, что нет кары ужаснее,
чем бесполезный и безнадёжный труд. И если
верить Гомеру,— Сизиф обрёл
адские муки и стал вечным тружеником
ада за презренье к богам. Гомер рассказывает,
что даже смерть Сизиф в кандалы заковал,
и что не мог вынести запустения и затишья
в царстве своём Плутон, и бога войны
послал, который и вызволил смерть
из рук её победителя. Говорят также,
что, умирая, неугомонный Сизиф,
любовь жены испытать желая,
приказал ей бросить тело его
на площади без погребения. И за это
в аду оказался. Но, возмутившись
столь чуждым человеколюбию послушанием,
Плутон разрешил Сизифу вернуться
на землю, дабы наказать жену.
Но стоило Сизифу вновь увидеть
облик земного мира, как у него
пропало желание возвращаться обратно
в мир теней. И напрасны были
напоминания, предупрежденья и гнев богов.
Много лет ещё Сизиф прожил
на берегу залива, где шумело море
и улыбалась земля. Потребовалось вмешательство
богов,— и тогда явился Меркурий
и за шиворот силком утащил Сизифа
в ад, где его уже поджидал камень.

2
Презрение к богам, ненависть к смерти
и желание жить — Сизифу стоили
несказанных мучений,— он вынужден бесцельно
напрягать свои силы. Такова цена
земных страстей. Но я вижу не только
напряжённое тело, силящееся поднять
огромный камень, покатить его, с ним
по склону взобраться. Я вижу судорогой
сведённое лицо, прижатую к камню щеку,
плечо, удерживающее покрытую глиной глыбу,
оступающуюся ногу, вновь и вновь поднимающие
камень руки с измазанными землёй ладонями.

В результате размеренных, долгих усилий,
в пространстве без неба, во времени без конца,
цель достигнута. Сизиф стоит и смотрит
как в считанные мгновения камень скатывается
к подножию горы, откуда его опять
придётся поднимать к вершине. Сизиф
спускается вниз. Его измождённое
лицо едва отличимо от камня. Я вижу
этого человека, спускающегося тяжёлым,
но ровным шагом, спускающегося к страданиям,
которым не будет конца. В это время,
вместе с дыханием к нему возвращается
сознание, столь же неотвратимое, как и его
бедствия. И в каждое такое мгновение,
спускаясь с вершины в богов логово,
он выше своей судьбы. Он твёрже
своего камня. О какой каре
могла бы идти речь, если бы на каждом
шагу поддерживала его надежда
на успех?
Рабочий сегодняшний живёт так
всю свою жизнь и его судьба
трагична не менее. Но сам он трагичен
лишь в те мгновения редкие, когда к нему
сознание возвращается. Бунтующий и бессильный,
Сизиф знает о бесконечности своего удела,
о нём он думает во время спуска.
Ясность видения, долженствующая быть
его мукой, обращается в его победу.
Нет судьбы, которую не превозмогло бы
презрение!
Иногда спуск исполнен
страданий, но он может проходить
и в радости. Когда наполняется память
земными образами, когда непереносимым
становится желание счастья, бывает,
что к сердцу человека подступает тоска:
это победа камня, это сам камень.
Слишком тяжело нести безмерную
ношу скорби. Таковы наши ночи
в Гефсиманском Саду. Но сокрушающие нас истины
отступают, как только мы их распознаём.
Трагедия начинается вместе с познанием.
Так Эдип подчинялся судьбе, не зная
ничего о ней. Но в то же мгновение
слепой и отчаявшийся Эдип сознаёт,
что несмотря на все жизни невзгоды —
«всё хорошо»! И эти слова священны!
Они раздаются в суровой и конечной вселенной
человека. Они учат, что ещё не всё
исчерпано в жизни. Они изгоняют
из этого мира бога, вступившего
в него вместе с неудовлетворённостью и тягой
к бесцельным страданиям. Они превращают
судьбу в дело рук человека,
дело, которое должно решаться
только среди людей. В этом вся
тихая радость Сизифа. Ему
принадлежит его судьба. Камень —
его достояние.
В неожиданно притихшей
вселенной слышен шёпот тысяч тонких
восхитительных голосов, поднимающихся от земли.
Это бессознательный, тайный зов всех
образов мира — такова изнанка
и цена победы. Солнца нет без тени
и необходимо познать также и ночь.
Если и есть судьба личная, то это
отнюдь не предопределение свыше либо,
в крайнем случае, сводится оно к тому,
как о нём человек сам судит:
оно фатально и достойно презрения.
В остальном же он сознаёт себя
властелином своих дней. В неумолимое
мгновение, когда человек оборачивается
и бросает взгляд на прожитую жизнь,
Сизиф, к камню вернувшись, созерцает
бессвязную последовательность действий, ставшую
его судьбой. Она сотворена была
им самим, соединена в одно целое
памятью его и скреплена смертью.
Убеждённый в человеческом происхождении всего
человеческого, желающий видеть и знающий,
что ночи не будет конца, слепец
продолжает путь.
И вновь скатывается камень...

3
Я оставляю Сизифа у подножия его горы!
Ноша всегда найдётся. Но Сизиф
учит нас верности, которая отвергает
богов и двигает камни. Он тоже считает,
что всё хорошо. Эта вселенная,
отныне лишённая властелина,— не кажется
ему ни бесплодной, ни ничтожной. Каждая
крупица камня, каждый отблеск руды на полночной
горе — горе его муки! — составляет
целый мир для него. Одной борьбы за вершину
достаточно, чтобы заполнить сердце
человека!
Сизифа следует признать счастливым.
26 декабря 1999 г.



ВОЛНЫ И ВОЛЯ
(из Ницше)

Как жадно подступает эта волна,
словно рассчитывая достичь чего-либо!
С какой страшащей проворностью вползает она
в сокровеннейшие уголки скалистых ущелий!
И кажется, она хочет кого-то опередить;
кажется, что там запрятано нечто,
имеющее цену, большую цену! — И вот
она возвращается, чуть медленнее, всё ещё
совсем белая от волнения,— разочарована ли она?
Нашла ли она то, что искала?
Притворяется ли разочарованной? — Но уже
надвигается другая волна, более
ненасытная и дикая, чем первая, и вновь,
душа её, казалось бы, исполнена
тайн и прихотей кладоискателя. Так живут
волны — так живём мы, волящие! Как?
Вы не доверяете мне, сердитесь
на меня, вы, прекрасные чудища? Боитесь,
что я выдам вашу тайну? Что ж!
Сердитесь, вздымайте свои зелёные
опасные туловища как можно выше,
воздвигайте стену между мною и солнцем!
Истинно, уже ничего не осталось от мира,
кроме зелёных сумерек и зелёных молний.
Поступайте, как вам вздумается, вы, спесивицы,
ревите от злобы и удовольствия — или
ныряйте заново, стряхивайте в глубину
свои изумруды, разбрасывайте повсюду
свои бесконечные белые космы
пены и брызг — меня устраивает
всё это, ибо всё это так идёт
вам, и я так признателен вам за это!
Ибо я знаю вас и вашу тайну знаю,
я знаю ваш род! Вы и я — мы ведь
одного рода! У нас ведь одна тайна!
10 марта 2000 г



RESSENTIMENT
(Из Ницше)

Понятие политического первенства всегда
рассасывается в понятии первенства душевного
и высшая каста оказывается одновременно
и жреческой и, стало быть, предпочитает
для своего общего обозначения предикат,
напоминающий о её жреческой функции.

Здесь впервые в качестве сословных
отличительных признаков соотносятся понятия
«чистый» и «нечистый»; и здесь же позднее
развиваются, но уже не в родовом смысле,
понятия «хороший» и «плохой». Из самой
породы преимущественно жреческой аристократии
разверзлись пропасти между человеком и человеком,
через которые даже Ахилл свободомыслия
перепрыгнет не без дрожи ужаса. Есть
нечто изначально нездоровое в таких
жреческих аристократиях и в господствующих здесь же
привычках, враждебных деятельности, следствием
чего предстаёт почти неизбежная
у священников всех времён болезненность
и неврастения. Священники, как известно,
суть бессильнейшие. Именно у жрецов
всё становится опаснее: не только целебные
средства и способы врачевания, но и
высокомерие, месть, остроумие, распутство,
любовь, властолюбие, добродетель, болезнь.
Но только здесь душа человеческая
в высшем смысле приобрела глубину
и стала злой. Величайшими ненавистниками
в мировой истории всегда были
священники. Человеческая история была бы
глупой затеей без духа, который
проник в неё через бессильных. Всё,
что было содеяно на земле против
«знатных», «могущественных», «господ»,— не идёт
ни в какое сравнение с тем, что содеяли
против них евреи; этот жреческий
народ, умевший в конце концов
брать реванш над своими врагами
и победителями лишь путём радикальной
переоценки их ценностей, стало быть,
путём акта духовной мести. Именно
евреи рискнули с ужасающей последовательностью
вывернуть наизнанку аристократическое уравнение
ценности (хороший = знатный = могущественный =
прекрасный = счастливый = боговозлюбленный) —
и вцепились в это зубами бездонной ненависти
(ненависти бессилия), Именно: «только бедные,
бессильные, незнатные являются хорошими;
только страждущие, терпящие лишения, больные,
уродливые суть единственно благочестивые,
единственно набожные, им только
и принадлежит блаженство,— вы же, знатные
и могущественные, вы навеки вечные:
ненасытные, похотливые, жестокие, злые,
безбожные и до скончания веков вы будете
злосчастными, проклятыми и осуждёнными!» ...Известно,
кто унаследовал эту еврейскую переоценку...

С евреев и начинается восстание рабов
в морали, восстание, имеющее за собой
двухтысячелетнюю историю и ускользающее нынче
от взора лишь потому, что оно
было победоносным... Из ствола того Дерева
мести и ненависти — глубочайшей и утончённейшей
еврейской ненависти, создающей идеалы
и пересоздающей Ценности, произросло нечто
столь же несравненное,— новая любовь,
глубочайшая и утончённейшая из всех родов
любви. Она выросла из этой
ненависти, как её крона, как торжествующая,
всё шире и шире раскидывающаяся в чистейшую
лазурь и солнечную полноту крона,
которая тем порывистее влеклась в царство
света и высоты — к целям той
ненависти, к победе, к добыче, к соблазну,
чем глубже и вожделённее впивались корни
самой ненависти во всё, что имело
глубину и было злым. Иисус из Назарета,
как воплощённое Евангелие любви, этот
«Спаситель», приносящий бедным, больным, грешникам
блаженство и победу — был самим
соблазном в наиболее жуткой и неотразимой
его форме, соблазном и окольным путём,
ведущим именно к тем иудейским
ценностям и обновлениям идеала. На окольном
пути этого «Спасителя», этого
мнимого противника и отменителя Израиля —
Израиль достиг последней цели
своей утончённой мстительности. Тайным
чёрным искусством доподлинно большой
политики мести, дальнозоркой, медленно
настигающей и предусмотрительной в расчётах мести,
является то, что сам Израиль
должен был перед всем миром отречься
от орудия собственной мести, как от смертельного
врага, и распять его на кресте,
дабы «весь мир» и главным образом
все противники Израиля могли
не моргнув глазом клюнуть на эту
приманку. Да и слыханное ли дело, при всей
изощрённости ума измыслить вообще более
опасную приманку? Нечто такое, что по силе
прельстительнее дурмана, усыпления, порчи
равнялось бы этому символу «святого
креста», этому ужасному парадоксу
«Бога на кресте», этой мистерии
немыслимой, последней, предельной жестокости
и самораспинания Бога во спасение человека?
Мораль рабов с самого начала
говорит Нет «внешнему», «иному»:
это Нет и оказывается её
творческим деянием. Этот поворот
оценивающего взгляда — это необходимое
обращение вовне, вместо обращения
к самому себе — как раз и принадлежит
ressentiment: мораль рабов всегда
нуждается для своего возникновения прежде всего
в противостоящем и внешнем мире, нуждается
во внешних раздражениях, чтобы вообще действовать,—
её акция в корне является реакцией.
Человек ressentiment лишён всякой
откровенности, наивности, честности и прямоты
к самому себе. Его душа косит;
ум его любит укрытия, лазейки,
задние двери; он знает толк
в молчании, злопамятстве, ожидании, в сиюминутном
самоумалении и самоуничижении. Он измышляет
«злого врага», «злого» как раз в качестве
основного понятия, исходя из которого
и как послеобраз и антипод которого
он выдумывает и «доброго» — самого себя!..

Когда угнетённые, растоптанные, подвергшиеся насилию
увещевают себя из мстительной хитрости бессилия:
«будем иными, чем злые, будем добрыми!
А добр всякий, кто не совершает насилия,
кто не оскорбляет никого, кто не нападает,
кто не воздаёт злом за зло, кто препоручает
месть Богу, кто подобно нам,
держится в тени, кто уклоняется
от всего злого, и вообще немногого
требует от жизни, подобно нам,
терпеливым, смиренным, праведным»,—
то непредубеждённому слуху это звучит, по сути,
не иначе как: «мы, слабые, слабы,
и нечего тут; хорошо, если мы
не делаем ничего такого, для чего
мы недостаточно сильны»; но эта
въедливая констатация, эта смышлённость
самого низшего ранга, присущая
даже насекомым (которые в случае
большой опасности прикидываются дохлыми),
вырядилась в роскошь самоотверженной, умолкшей,
выжидающей добродетели, точно слабость
самого слабого — то есть сама его сущность,
его деятельность, вся его единственная
неизбежная, неразделённая действительность —
представляла бы
собою некую добровольную повинность, нечто
поволенное, предпочтённое, некое деяние,
некую заслугу. Этот сорт людей
из инстинкта самосохранения, самоутверждения нуждается
в вере в душу, в которой по обыкновению
освящается всякая ложь. Душа,
должно быть, оттого и была доселе
лучшим догматом веры на земле,
что она давала большинству смертных,
слабым и угнетённым всякого рода,
возможность утончённого самообмана — толковать
саму слабость как свободу, а превратности
её существования — как заслугу.

Но хочет ли кто-нибудь посмотреть вниз
и вглядеться в секрет, как на земле
фабрикуются идеалы? У кого хватит
духу на это?.. Вкрадчивый, коварный,
едва различимый доносится снизу шёпот:
— Слабость следует перелгать в заслугу,
а бессилие, которое не воздаёт,— в «доброту»;
трусливую подлость — в «смирение»; подчинение
тем, кого ненавидят,— в «послушание»
(именно тому, о ком они говорят,
что он предписывает это подчинение,—
они именуют его Богом). — Безобидность
слабого, сама трусость, которой
у слабого вдосталь, его попрошайничество,
его неизбежная участь быть всегда
ожидающим,— называется здесь «терпением»,
неумение отомстить за себя называется
нежеланием мстить, может быть, даже
прощением («ибо они не ведают,
что творят,— только мы ведаем,
что они творят!») — Мы убоги,
но наше убожество есть знак
Божьего избранничества и отличия, ведь бьют
как раз тех собак, которых любят
больше всего; это убожество,
может статься, есть также некая
подготовка, экзамен, выучка, может быть,
и нечто большее — нечто такое,
что однажды будет возмещено и с огромными
процентами выплачено золотом, нет!
счастьем. Это мы называем «блаженством».
Мы не только лучше, чем сильные мира
сего, господа земли, чьи плевки нам
надлежит лизать (не из страха, вовсе
не из страха! но понеже Бог
велит почитать всякое начальство) — мы
не только лучше, но и нам «лучше»,
во всяком случае будет однажды
лучше. Мы, добрые,— мы праведны
и требуем мы не возмездия, но
«торжества справедливости», а ненавидим мы
не врага, нет! мы ненавидим
«несправедливость», «безбожие»; и то, во что
верим мы и на что надеемся, есть
не надежда на месть, не упоение сладкой местью,
но победа Бога, справедливого Бога
над безбожниками; то, что остаётся
нам любить на земле, это не наши
братья в ненависти, но наши «братия
во любви», все добрые и праведные на земле.
А утешением от всех жизненных страданий
служит нам... (Как? Не ослышался ли я?
Они именуют это «Страшным судом»,
пришествием их царства — «Царства
Божия»,— а пока что они живут
«в вере», «в любви», «в надежде»). Довольно?
В вере во что? В любви к чему?
В надежде на что? — Эти слабые —
когда-нибудь и они захотят
быть сильными,— это бесспорно,
когда-нибудь грядёт и их
«Царствие»: на то ведь и предстаёшь
во всём столь смиренным! Уже для того,
чтобы пережить это, потребна долгая
жизнь, сверх смерти — потребна
даже вечная жизнь, чтобы можно было
вечно вознаграждать себя в «Царствии Божьем»
за ту земную жизнь «в вере,
в любви, в надежде». Вознаграждать за что?
Вознаграждать чем? Данте жестоко
ошибся, когда над вратами своего Ада
проставил надпись: «и меня сотворила
вечная любовь»,— над вратами
христианского Рая с его «вечным блаженством»
могла бы с большим правом стоять надпись:
«и меня сотворила вечная ненависть» —
допустив, что над вратами, ведущими ко лжи,
могла бы стоять истина! Ибо что есть
блаженство того рая?.. Фома
Аквинский нам выразительно засвидетельствует:
«Блаженные в царствии небесном узрят
наказания осуждённых, дабы блаженство их
более услаждало их». Так и написано.

Заведомо увечные, поверженные, надломленные,—
кто опаснее всего отравляют и ставят
под вопрос наше доверие к жизни, к человеку,
к самим себе,— суть слабейшие. Подальше
от их пасмурного взгляда-вздоха, глубокая
скорбь самопрезрения которого вьедается навсегда!
Здесь кишат черви переживших себя
мстительных чувств, здесь воздух
провонял скрытостями и постыдностями, здесь
непрерывно плетётся сеть злокачественнейшего заговора
страждущих против удачливых и торжествующих.
Здесь ненавистен самый вид торжествующего.
И сколько лживости, чтобы не признать
эту ненависть ненавистью! Какой парад
высокопарных слов и поз, какое искусство
«достохвальной» клеветы! Эти неудачники: какое
благородное красноречие льётся из их уст!
Чего они, собственно, хотят? По меньшей мере
изображать справедливость, любовь, мудрость,
превосходство — таково честолюбие этих
слабых и неизлечимо больных: «лишь одни мы
добрые, справедливые...» — так говорят они.
Они бродят среди нас, как
воплощённые упрёки, как предостережение нам —
здоровым, удачливым, сильным, гордым,—
словно бы чувство власти — порочное чувство,
за которое однажды придётся горько
расплачиваться. С их уст не сходит
слово «справедливость»,— вечно стиснутых уст,
готовых ежемгновенно оплёвывать всё,
что не имеет недовольного вида, и охотно
идёт своим путём. Нет среди них
недостатка и в той породе тщеславцев,
которые горазды корчить из себя
«прекрасных душ» и сбывать на рынке
под видом «чистого сердца» свою
испорченную чувственность, завёрнутую в пелёнки:
породе моральных онанистов и самоудовлетворителей.
Воля больных изображать превосходство
под какой угодно формой, их инстинкт окольных путей,
как раз и характерны для наиболее слабых!
Борьба исподтишка, с помощью малых доз
яда, булавочных укусов, коварной
мимики страдальца, но временами и с тем
фарисейством громких жестов, которым
больной охотнее всего разыгрывает
«благородное негодование». Вплоть до святилищ
науки тщится донестись этот
хриплый лай негодования, кусачая
лживость и бешенство этих «благородных»
фарисеев. Всё это люди гessentiment!,
эти физиологически увечные и источенные
червями существа, целый вздрагивающий пласт
подземной мести, неистощимый, ненасытный
на опровержения против счастливых и равным образом
на маскарады мести, на поводы к мести.
И во главе их — предопределённый спаситель,
пастырь, стряпчий больной паствы. Но,
наводя порчу на душевное здоровье людей,
он обретает свой вариант счастья.
Царствие его — господство над страждущими.
2 мая 2000 г.