ИЗДАННЫЕ КНИГИ
 
 

 
 

 


ПОГРАНИЧНАЯ ЗОНА



1. ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ



НАКАНУНЕ

пальцы уткнутся сонные
в выводок камыша
долгие думы донные
выдует в крик душа
гордой тростинки выстрел
так же и я усну
тень пустотелых истин
будет смешить весну
только должна быть строже
к чадам твоим рука
чтоб не узнал прохожий
сдавленный смех стрелка


ПОСЛЕ ГРОЗЫ

всё вымерло вчера и кончилось вчера
в чернильных жилах вся катилась к морю туча
и на крючок была нанизана пчела
и среди прочих звёзд была звездой падучей

и время запеклось сиреневой чертой
и горький майский мёд сочился в неба чашу
и думала пчела согнувшись запятой
что вот последний шанс украсить глупость нашу


* * *
Мой ангел нежный, не зови меня!
Твоё дыхание мне обжигает память
и, как мальчишку, выдыхает в ночь
в безумии отчаянья. Я знаю
неутолённый страх. Он нас убьёт.
Уж лучше мне ослепнуть от желанья,
чем дать ему окрепнуть. О, молчи!
Мой ангел нежный, мы не видим сами,
каких глубин коснулись, и каких
глубин коснулось прошлое. За нами,
как хвост змеи — забот влачится шёлк.
Он нам мешает в пустоте вмещаться
и счастлив там, где высохли цветы,
где докричаться, значит — задохнуться,
где нам нельзя по голосам узнать
границ, и кто участники побега.
Он нам мешает сделать вдох один,
сорвать замки и выйти, выйти в небо,
и раствориться в нём, и прорасти
одной вселенной. О, мой ангел нежный!


ПОВСЕДНЕВНОСТЬ

Ты стоишь в стороне от времени,
как в античности — мысль о вечном.
Но без рода ты и без племени,
если прячешься в каждом встречном.
Такая близкая, как чужая,
ты прикрыта туникой Случая.
Но безвременью подражая,
ты во времени всё же лучшая
мера времени.
Игра?
Драма?
Мы наивны, прихотям твоим потакая.
И если в античности
ты — рабства орнамент, рана,—
то в нашей жизни
участь твоя
какая?


ОТЦУ И СЫНУ

сотрясание воздуха есть привилегия возраста
в рулон сворачивается галактика загримированного юнца
стена между нами длинный коридор одиночества
ломающий перспективу
мной оставленного а им не занятого дворца

отца и сына ранее неопознанное отчуждение
ползёт по их лицам по общему их лицу
нарушена дозировка красного
в эталонной системе сведения
и сын шприц протягивает прозревающему отцу

кто их рассудит дезинформация возраста норма
видеозапись нами же сфабрикованного образца
но сын незаметно вырос и ему теперь адресована
возвратившаяся из эмиграции лукавая тень творца


ПОДМОСКОВНАЯ БАЛЛАДА

Катуар. Начало марта. Жёлтый снег в ночи увяз.
Два барака, как две карты, вырастают в горький фарс.
Сесть за эти карты, значит — окунуться в долгий сон.
Два барака — две задачи. Жизнь поставлена на кон.

Занавесочки цветные — разноцветная тоска!
Цедят песенки блатные два бича-истопника,
водку пьют, играют в кости... Обворованы до пят,
раскладушечные гости лишь отчаянно храпят.

Занавесочки-гордыни, подмосковные шелка!
Два барака — две пустыни, две судьбы-черновика.
От фундамента до крыши из беспамятных времён
поднимается всё выше список выжженных имён.


* * *
до невесомости легка невнятная пока
идёт последняя строка идёт издалека
из детства из чужой беды из ранки у виска
из мёдом брызжущей среды из мук черновика
идёт непрошенно как вор как страх и как тоска
как неизбывный приговор последняя строка
за ней молва за ней зима за ними пустота
и чтобы не сойти с ума чуть в стороне мечта
ещё её дымится пульс но полон рот песка
и спит давно уткнувшись в пульт смотритель маяка
и некому золу смести с казённого листа
зажата молния в горсти и дальше — немота


ПАМЯТИ ОСИПА МАНДЕЛЬШТАМА

"И море чёрное, витийствуя, шумит
и с тяжким грохотом подходит к изголовью"
                            О. Мандельштам


И молния, придя этапом к горизонту,
и гром, творящий слух, приравненный судьбе,
и сонмы кораблей, ведущие из Понта
отсчёт во времени,— всё сходится к тебе!

И всяк, найдя свой свет, готов предать огласке
кровавых куполов архаику. И вот
спешат пробить свой час куранты башни Спасской,
и, как дитя, притих видавший виды флот.

Всё сходится к тебе: и Рим, и Кремль! Воловью
покорность сбросил с плеч ахейский капитан.
"И с тяжким грохотом подходит к изголовью"

беспамятства лишённый океан.


КАЗЕННЫЙ САД

сердобольная пытка озябших окраин
островок необузданной скифской тоски
нынче массовый спрос с чьей-то лёгкой руки
на твоё запустенье бесплодье бесправье

и когда ты сиренью мигренью минутной
как мальчишку его полоснёшь по глазам
о я счастлив что ты и под коркой мазутной
неподвластен сгубившим тебя голосам


ПРОВИНЦИЯ

жизнь оправдана до срока
до Гомера Данта Блока
не доходят корабли

на опущенные руки
и задраенные люки
на горбы и костыли

не влияют перемены
лишь уверенно в три смены
размножаются нули

становись и ты на вахту
воспевай баржу как яхту
коллективные рули

и пока кипит работа
во хмелю седьмого пота
жизнь оправдана для флота

погребённого в пыли


КАПЛЯ

она растёт как приговор вмещая
себя с трудом в незыблемую форму
дарованную ей самой природой
свернув пространство до законов плоти
и ими пресыщаясь в этой рабской
колеблющейся хрупкой оболочке
она созреет и слезой паденьем
гармонию привычную встревожит
но не изменит только миг и капля
разбита вдребезги и новые зачатья
поспешно примут те же формы рабской
свободы плоти жаждущей полёта
и это будет продолжаться вечно


ГАЗОН

Февраль. Дождями загрунтован
до белой накипи газон.
И ожерелья хмурых окон
нелепый отражают сон:

сухой закон, года глухие,
по кухням — затяжной совет.
Из жизни дворники лихие
последний выметают свет.

А дождь уже со снегом дружен,
и мёртвый катится сезон,
и как на праздник, отутюжен
лицо теряющий газон.


* * *
время копит
время скряга
как паук на волоске
опрометчивого шага
след зыбучий на песке
ни избыть его ни вызвать
из объятий паука
время копит чтобы взвыть я
не успел наверняка
как приду молить
молиться
как прольётся ночь в глаза
ах как нынче суетится
встречной жизни стрекоза
то на зеркальце присядет
то в заре сгорит дотла
но и в траурном наряде
даль спокойна и светла


НОЧЬ

поздно кажется уповать на Спинозу
и душе и духу
голыми крыльями цепляясь за асфальт привычек
уже не подвластна тотальному самогипнозу
в храм вползает без свечек и спичек
ночь госпожа и служанка страха
судьбе сегодня сюжета не исказить такого
даже при наличии Босха и Баха
в российском воздухе изогнутом как подкова

оглядываясь и суетясь зализывая все углы и щели
в запасе имея опыт кроликов и удавов
она (и это уже взаимно) без всякой видимой цели
краски смывает с фресок и шелуху с уставов
быта небытия возможного только в режиме веры
и только в наших широтах самых широких в мире
по ущемлённому позвоночнику её
ещё угадывается прыть гетеры
но к рукам и ногам уже прилажены православия гири

и остаётся совесть
хрупкая и отбеленная как скорлупа
яйца выеденного апологетами соцреализма
страшно что и она тысячу раз слепа
глуха и немощна хотя и самоуверенна до комизма
давным-давно в храме ждёт Спиноза свою должницу
и по такому случаю из обихода исчезли свечи
мы же склонны не замечать их вещие восковые лица
во время канувшие и до времени обесцвеченные


* * *
за долгим взглядом узнаваний и тревог
укрыта от себя щитом самообмана
не совесть нет подобием капкана
почти уверенность что неизбывен строг
и строен глубоко сидящий в каждом гене
страх выскочка душитель естества
души из рабства и родства
уродств принадлежащих Мельпомене
как и не-знание не-верие и не-
желание увидеть Бога в ближнем
почти уверенность что ещё долго мне
свободы воздухом довольствоваться книжным


ИЗ КРЫМСКИХ ЭЛЕГИЙ

якорной цепью сгущая пространства ртуть
ночь изойдёт исповедуясь звеньями всеми
море сотрёт с лица зыбких прозрений суть
время остановив ибо вне меры время

взгляд отведу непосильный безвременья груз
склоны холмов хранят гончарного кроя лузами
Дикого Поля с татарской судьбой союз
высушил степь и скрепил их бесплодья узами

по плоскогорьям за ним бродят бок о бок сёстры
обе полынь да ковыль ткут свой ковёр живой
Крым в их глазах давно необитаемый остров
выплативший налоги на совесть и страх с лихвой

город застыл одним дыханием и питаясь
к серости крыш и чаек подмешана желтизна
вечности как сургуч на ценном грузе болтаясь
осознаёшь ли память во что ты вовлечена


* * *
их много первых падающих пьющих
смирение их ровно столько чтобы
не вызвать подозренья у снующих
повсюду страхов зависти и злобы

их много нам отпущенных по счёту
безумьем счетовода и безумьем
ответным ждущим жаждущим и в чём-то
неподотчётным сути их и сумме

их появление что смысл в калейдоскопе
руке вращающей подспорье и спасенье
но тают сердцем встреченные хлопья
наперекор агонии вращенья


ИМЯ

Ночами отчаянья, мрака ночами,
цепями чужими гремя, сквозь прах
в себя опускаясь любви лучами,—
бессмертный в смертном исчезнет страх.

Не названый бог. Ах, не то! Созвучьям
в крови, как в тысячелетнем гриме
теряя не более, чем заучат
гены в клетке,— должно быть имя.

В хаос опрокинуто, чашу подъемлет
ужасное, выйдя из памяти склепа,
и в форму вливаясь, упрётся в землю,
и дикой догадкой подобье слепит.

И дальше, по кругу, в наследья чащу
войдёт, в безвременьи затаясь.
Имя! Прошлое? Настоящее?
Будущее?.. Но кровная скрыта связь.


ОДИССЕЙ

день болтается на привязи мой и раб и господин
я без умысла и примеси одиночества один

что мне делать с обалделою от безделья тетивой
проступившей нитью белою на судьбе моей кривой

паруса давно распроданы льдом подёрнуто весло
день без имени без родины ах куда нас занесло

крики чаек одичалые спохватившейся тоски
да в туманах за причалами безутешные гудки


ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ

Перекати-поле...
тамбур... вокзал... подвал...
иногда чердак,
когда особенно полетать охота...
—А вы о невыезде подписку давали?
—Давал.
—И что?
—Там теперь и на невыезд квота.

Перекати-поле.
Нехотя заглядываю в словарь:
"человек, не имеющий...", да и так понятно —
художник, видимо, имитировал киноварь.
Когда родина отреклась — исчезли и родимые пятна.


СПАСИ И СОХРАНИ

соломенной вдове в её сермяжной грусти
по Дому Без Дверей моей тоске былой
я низко поклонюсь открывшиеся в хрусте
черновиков мечты не ставшие золой
из рук моих (тебе вверяя хлеб скорбящих
им только и жива) прими и сохрани
о сколько дней и лет так мнимо-настоящих
он вычел наизусть из жизни полыньи

сирени куст тебе преодоленьем вечным
напоминаньем с глаз повязкой клятвой с уст
войдём скорее в дом его судьбой отмечен
в руках не куст а крест разросшийся как куст
из одиночества летящий слепок веры
когда я знал лишь то что дети и стихи
и первый поцелуй и боль утраты первой
всё пронеслось но всё хранят черновики

и дом простит обман мечты и подаянья
во имя божества бумажных якорей
рассудку и столу и примет покаянье
единственно из уст поэзии моей
спаси и сохрани! я знаю дом раскупят
до нитки и тогда откроется окно
как черновик и в нём твои слова проступят
здесь жил поэт но он — на небесах давно



2. ПОГРАНИЧНАЯ ЗОНА


* * *
чётным по счёту пощёчин о чём ты
память спросила со дна
миг подотчётный конечный почётный
крепко держала она

Боже ты узнан и прочерком прочим
тихо на дно залегла
та из пощёчин ведомая волчьим
взглядом из-за угла

день был опознан и выверен почерк
падали гвозди в таз
чёрным по счёту пощёчин Отче
ты ли почил сейчас


СОБЕСЕДНИКИ

     "Фонишь, душа? Я громкость убираю.
     И мне буханочку в 16, говорю".
               Евгений Романов


когда собеседники мечут как бисер слова
и выше подняться уже не хватает ступеней
я вдруг понимаю что я понимаю едва
реальную связь между близкими пеной и пеней

в отдушинах речи хватаю живую струю
как рыба об лёд бьётся слово меж адом и раем
а враг мой язык мой притих на сей раз как в строю
припомнив дороги которые мы выбираем


ПОГРАНИЧНАЯ ЗОНА

Ты опять позвонишь и судьбой наполняя слова
будешь долго молчать но и я не начну молиться
и опять в проводах будет страхи баюкать молва
и пунктирной строкой выпадать на пустые страницы

столько лет не у дел выдыхая тоску и хандру
я ползу вдоль стены миражом золочёного рая
иногда просыпаясь чтоб водки хватить поутру
и вчитаться в сюжет нереально-родимого края

а проценты растут и условия ныне жёстче
у Харона в гостях изобилье кровавой икры
и когда позвонишь я из жижи привстану Отче
и спасибо скажу за бессчётные эти дары


ТЕРРИТОРИЯ
(к вопросу о потере Крыма)

Терпкий, до одури, запах йода,
чёрно-зелёная нить прибоя,
будто бы горного привкус мёда
под непосильную соль гобоя.

Но акварелью написан полдень,
можно рукой горизонт потрогать.
Как запятые, наивны волны.
Кто теперь помнит их дерзкий грохот?

Как? Мы прощаемся? Это значит —
кто-то в оркестре смертельно болен?
...Всадник безумный по полю скачет.
Он, наконец-то, собой доволен.


ВЕСТОЧКА С ПЕРЕПРАВЫ

осторожно сердце бьётся
так сапёр бы мог найти
центр страха
остаётся
расплатиться и сойти

волн живая стекловата
здесь незыблема как власть
ах небесная зарплата
вот и погуляли всласть

здравствуй страх преодолённый
"р" кормящее ворон
и на гравии перрона
лыком связанный Харон


НОСТАЛЬГИЯ

кажется мне вот немного ещё поживу
всё переменится мир станет ярче теплее
белая лошадь под окнами щиплет траву
бродит старик по оставленной Богом аллее

тянутся к солнцу скупые следы как мосты
в соде зрачков отражается то что за взглядом
белая лошадь не прячет своей наготы
и поделом что никто не присутствует рядом

кто-то пророчит искусство мертво впереди
снег за окном и исчезли русалки с фасада
только старик продолжает беззвучно идти
по золотой чешуе монастырского сада


* * *
в яме оркестру (теперь это видно) дана
мука ключа откровение нотной тетради
выпита жизнь и похоже до самого дна
всех этих "ля" и гармонии выдоха ради

кто там во фраке размашисто чертит круги
руки ломая пытаясь за воздух держаться
в яме оркестру (теперь это видно) шаги
каждый из тьмы не должны на игре отражаться

выпали ноты убогой несушке в подол
что с ними делать она не признает и спьяну
ах дирижёр режиссёр волонтёр валидол
из перехода в метро погребальную яму


* * *
что в душе промелькнёт
различишь не всегда
только сердце кольнёт
как бы корочкой льда
покрываясь
испуг
просочится из глаз
этот чёртов недуг
приходилось не раз
запивать кислотой
из надежды и лжи
в пустоте пустотой
не заметил как жил
но мелькнёт огонёк
и качнутся весы
это твой оберёг
это точка росы


* * *
сирень персидская цвела
на кладбище еврейском
для нас мальцов она была
в пятидесятых резким
контрастом
страх и дерзость и
сиреневые грозди
смешались чтобы потрясти
и в плоть войти как в воздух
и красота рвалась с могил
не покидая праха

я ту черту переступил
мой возраст выше страха


СВОБОДЕН

полвека как в раю на поводке судьбы
завидуя всему что за её пределы
очерчивая круг ложилось как в гробы
я наконец могу в глаза взглянуть ей смело

ни дома ни семьи ни зависти совсем
как в детстве горизонт сиренью приукрашен
я пью на посошок могильный воздух ем
(как говорил поэт) и поводок не страшен


О СТРАНА

как в замедленной съёмке вновь
поползли холостые годы
я спокоен уже давно
за размытые эти своды
и глаза обрели покой
напитавшись сиренью ночи
наважденье смахну рукой
паспорт мой давно обесточен
отпусти мне грехи жена
госпожа замарашка муза
я своё получил сполна
от уставшего быть союза
я-то думал любовь сильна
бескорыстна как дождь как блики
куполов твоих о страна
обезличивающая лики
из объятий твоих ползком
уходить я навек приучен
вот теперь и молюсь тайком
как послушник безлик беззвучен


* * *

   "Я научился вам, блаженные слова"
          О. Мандельштам


я научился не смотреть в окно
не замечать какое время года
и не играть с судьбою в казино
и писем не писать себе в угоду

я счастлив и спокоен на краю
бумажного припудренного рая
я это счастье мёртвое крою
от памяти кусками отдирая

а если и прорвётся солнца луч
из виртуальной памяти в живую
он к сердцу больше не отыщет ключ
не превратится в рану ножевую

пусть от него кружится голова
и пальцы в кровь сотрёт клавиатура
"я научился вам, блаженные слова"
всё прочее — литература


* * *
пьёт волна причал да течёт печаль
жаждой пенится
я бы промолчал в солевых ручьях
соль как пленница

распогодится белый след как мёд
по губам бегом
притворялся столб что он горб и горд
одиночеством

отпусти ветрам колдовать кули
с переменами
ах устал Сезам совмещать нули
с Карфагенами

выйдет в срок тоска да по росту да
прямо в пригоршни
море море как же горька вода
истины


* * *
отрываю от души куски
разбазариваю ростки
из горбатой доски
строю скит
пески
вокруг
и вдруг
васильки

опусти глаза отпусти
взгляд
и яд
не держи в горсти
из глубины строки
тянутся
тонут в нём
васильки

много ли надо
чтобы цвести


* * *
в Царицыно октябрьские дожди
с придворных яблонь сняв остатки лета
льнут ко дворцу и неуместный мне
восторг афиш срывают со стены
уверенным смеющимся staccato

сегодня в церковь каменное трио
вступает взглядом как бывало встарь
и по мосту за ним бежит мальчишка
и крестится старик и цок цок цок
роняет медь пропущенное время

стою зонтом поддерживая небо
среди размытых акварельных зданий
и кланяюсь почтительно хозяйке
невидимой как и её карета
свой путь домой прошедшие сполна


ЧАЙНЫЙ БЛЮЗ

          С.

мы сегодня одни тает август варенье горчит
и в подвале у нас поселилась домашняя кошка
J. J. Cale концерт как из прошлого тихо звучит
и по кругу почти ходит старая чайная ложка

терпкий чай ароматом снимает усталость в строке
и блаженствует дух в очищающей неге купаясь
и серебряный Бог в окольцованной тайно руке
оживает на миг верхних нот осторожно касаясь


ПРИДОРОЖНЫЙ МИНДАЛЬ

Пока не зацвёл — неприметен миндаль. До поры
и мы для кого-то — подобия чёрной дыры.

Икона над словом. Дотянешься — мир и покой.
И хочется верить. И страшно от мысли такой.

Но, кажется, канет к закату идущий закат.
Живые снежинки — летим сквозь судьбу наугад.

И солнечным светом ажурная пенится шаль.
И сердце поёт. И цветёт придорожный миндаль.


* * *

       Татьяне Литвиновой


из сада
из ссадин
утрат
до утра
то слева
то сзади
подходит хандра
ползёт из отдушин
(ох) страха стена
и дышит
и душит
икону окна
но ты не сдавайся
скорми ей ростки
и сажей отважно
припудри виски


ОТРЫВОК

колёса с придыханием озвучивают дорожный арт-рок
отбежали сосны вверх и в стороны от полотна
дорога долго катится на восток
на запад скатывается страна

дорога к поэту всегда несправедливо длинна
иногда шок иногда узелок впрок
в тамбуре дымно но весело из окна
"здравствуй-прощай" насвистывает март-Рок
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
прощай не прощая и залпом на посошок
(бес в ребро стучал поделом) до дна
выпито вино от Бога и строк
заплетается невостребованная глубина


* * *
и я его вычислил этот путь до полыньи
злато выцвело не обессудь да пойми

не всегда летели хлопья с глухих небес
пятаки не росли в глазницах и боль на вес

не давалась походя на краю
скользкой проруби бог ли бес всё в струю

приготовил же нам лесенку из стекла
(полынья да в полымя истекла)

"ах зима красотка краля" я голосил
но сургуч уже болтался без сил

злато выцвело зло подтаяло стало быть
надо сызнова под корень рубить


* * *
жизнь изменилась и похоже не
пальцем указательным а скорее неким
жестом крест-накрест напряжение
понижающим до того что не с кем
словом обмолвиться
поэтому ли из всех прав
лучшее именно право голоса
замешанное на могильных настоях трав
останавливающее Харона и Хроноса


* * *
спать осталось полночи
час или два?
сколько бы ни отсрочила
счастлива
ночь
и тому кто спит
пухом пуды невзгод
данный от Бога скит
под лопаткой
под
крышкой
только бы не давила
длясь в никуда молва
знала да позабыла
на час ли
два


* * *
в комнате душно мир не предусмотрен окном
девять этажей давят каждый своим уставом
слышно как призраки бегают всю ночь за вином
и как до утра скрипят старых лифтов суставы

выйду во двор на скамье ко мне подсядет тоска
и о ноги потрётся майской памяти подвывая
а окна дома ею выстроенного из песка
выхватят деда вдруг из-под колёс трамвая

время пятится и мы ещё друг друга щадим
но ненадолго потому как немного странно
что оказывается я давно здесь сижу один
а дворник сказал что в сущности ещё очень рано

и опомнившись я молча в свой поплетусь подвал
допишу украдкой выбеленные судьбой строки
пока кондуктор песочный свидетелей не позвал
и пока терпят давно уже зыбкие сроки


* * *
Укачивают волны бытия.
Куда спешим, попутчица моя?

От скошенной травы слезит глаза.
В последний вальс пустилась стрекоза.

И уплывает память по реке.
Монета пробудилась в пятаке.

Дышу на зеркальце: —Очнись, очнись, жена!..
Ведь нам другая грезилась страна!


* * *
Мне кажется — нет времени. Чем выше,
тем менее воплощено оно.
И мы невольно замечаем крыши,
когда нам страшно и когда темно.

И взгляд растёт: до Бога, до забвенья.
Развоплощённая, не отпускает боль.
Но это только звенья, только звенья...
И каменеет каменная соль.


В ЭТОЙ КНИГЕ

     Вите и Розе


1
состарясь в электричках и метро
в них мельтешат как в колесе обзора
одни и те же лица по утрам
и рады колесу как пилигримы
но быт несытый не переносим
на языки родительских иллюзий
как символ Леонардо не вписать
в пятиконечную звезду эпохи
угла куда прилепится душа
невидима но зрима
отражаясь
в запечатлённых ею же глазах
всех встреченных когда-то в тех вагонах

2
в этой книге которая много лет пуста
сокровенные проступают на свет места

юности из-под колёс подмосковных хмель
роза оттепель срывающие судьбу с петель

впрок святили воду послушники по ночам
так мы жили по исходящим вовнутрь лучам

пустота тогда ещё почти не росла в вещах
и гравёры-осы пыжились клевеща

но не вышло радугу скрыть за сменой вех
я и сам как весточка из вагонов тех


ПАМЯТЬ

Глянул в небо, а звёзды — те же.
Опережая на годы взгляд,
пить пытаюсь как можно реже
жизни словесный яд.

Но рассмеётся, взмахнув крылами
(лет пятьдесят на взмах),
ангел белый при слове "память",
в крест превращая страх.


СТРАННИК

странник где тебя носило время в формуле воды
поостыло и смесило нестандартные следы

стали ровными дорожки и короткими концы
истину к столовой ложке приобщили мудрецы

пишут бройлерные роли зарифмованные вши
валидол свободной воли так же моден для души

на семи холмах вороны перспективу сторожат
тиражируются троны и под землю не спешат

для тебя в трамвае место забронирует любой
но особенно что лестно есть мобильная любовь

странник где тебя носило в жизни столько перемен
ах тебя давно простила мать привставшая с колен


* * *
стены блочные прочные выше гор
так мы строим и строили с неких пор
солнце пряча в азбуки кармических пирамид
исповедуя опоясывающий гамбит

жизнь -forever!- матовые чтит купола
запотевшие заиндевевшие без числа
кто постарше помнят маяк коридор
помолись ему и протри затвор


* * *
не успев начаться сник
день ноябрьский за перроном
как ослепший проводник
он метался по вагонам

предлагал хотя б взаймы
в оторопь колёсным парам
горсть юродивой зимы
с рельсов шпал и тротуаров

от нахлынувшей зари
оживали в окнах фрески
и бежали фонари
на пари по занавеске


* * *
редким солнцем так внезапно
вспыхнет осени строка
поэтажно поэтапно
распахнутся облака

промелькнёт в кошачьей шкуре
хмурых лип и тополей
догорающей лазури
леденящий юбилей

и когда я в фотошопе
разверну его послед
из трубы котельной копоть
поперхнётся: "second hand"


* * *
дождь ведёт смычком унылым
по оконному стеклу
целую эпоху смыло
как засохшую пчелу

и уже почти без глянца
настороженные дни
начинают повторяться
и двоятся как огни

все мы дети Водолея
и напуганы слегка
как шумит за мавзолеем
красной памяти река


НА КОФЕЙНОЙ ГУЩЕ

в чёрной кружке стеклянной кофе вечерний доктор
задымлён осязаем горек рецепт как века назад
ты не помнишь его не знаешь зачем и кто ты
жестом отодвигая вавилончельный фасад

что гадать как года итожа из зёрен зори
колыбельную вынут страшный внося ассонанс
в форум храмовый чёрным отображая в створе
пред аналоем вставших на четвереньки нас


* * *
я вижу холм где память обо мне
ещё не оцифрована в огне
коллекционном
где упав на спину
катает глину личный скарабей
Miles Davis нам играет на трубе
воздушную сшивая паутину

и памятью расплавленный закат
стекает на бумажный циферблат
на свежий холм
и дальше на равнину
куда ещё не долетел песок
и жжёт трава сканируя висок
и солнца луч срезает пуповину


* * *
в молодости женщина провела черту
за которой боль бессмысленна и пуста
жизнь давно растаяла леденцом во рту
дети выросли затоптана и черта

но не стирается -вот она- на виду
благо дари радуйся собирай плоды
дважды в реку одну скорее войду
чем ей кто-то завтра подаст воды


* * *
лучник на крыше стоит давно
смотрит на окна невидим как же
в этом-то возрасте нам дано
много чего разглядеть в пейзаже

сонник на кухне но нет ни сна
ни толкования дом по найму
жаль что ты лучник не пьёшь вина
в гости б зашёл исповедал тайну

лучник ты рано отводишь взгляд
или слова мои что-то значат
поздно игру начинать с нуля
ибо отсчёт здесь не нами начат


ЗАПИСКА БОГУ

Господи
я не могу проснуться
я не хочу просыпаться
главное в жизни устриц
не раскрываться
не разрываться
между Тобой и телом

Господи
где же Твоя ветка омелы


* * *
уводи меня
по ручью
по лучу
пару крыльев в долг
получу
полечу
и на край земли
за тобой
и за край
в наш последний рай


* * *
Раздали роли, обновили темы,
и дёрнули за ниточку. Готово!
И ты забыл, откуда родом все мы,
но верил, что в начале было слово.

Давно под потолком топор подвешен.
Живёшь, не зная — скоро ли и так ли...
Но ты был горд, смешон и безутешен
на этом затянувшемся спектакле.


* * *
Страница, странница, страна!
Щегол тоскует у развилки.
Дорога внутрь отключена,
и заблокированы ссылки.

Уже и почерк без очков
неассоциативно весел,
а сумму кляпов и жучков,
вживлённых в душу,
кто бы взвесил.

Но руки тянутся к тебе,
наощупь ищут шансы, квоты...
Щегол, зачем твоей судьбе
из жизни выпавшие ноты!


* * *
Начинаются долгие сторожевые дни —
время икс для повального зализывания ран.
Но чтобы вырваться из волками помеченной западни,
нужно плюнуть на волчий (нет, сучий) план.

Приветливо улыбаться, на волчье натыкаясь дерьмо,
забыть своё имя, притвориться, что давно зима.
Но и этого недостаточно, ибо сие умом
не постигаемо. Пограничная зона. Тьма.

Вот так мысленно и обретаешь рай в шалаше —
и воздаётся каждому по вере его, по делам.
Легко, должно быть, становится и душе,
когда она уже не принадлежит вам.